Воспоминания: О моей матери

О моей матери

О моей матери

ТЕНИ ЗАБЫТЫХ ПРЕДКОВ
Праматерь Лия
Воспоминания о моей матери,
Лии Яковлевны Равич (Шатенштейн) –

«Вспоминаю – возвращаю обратно в жизнь».
Марина Цветаева
Если не забыт – живой!
(надпись на скромном памятнике
на могиле моих родителей)
8.01.2009
Сегодня – день рождения моей давно умершей матери. Ей было бы 110 лет! Пришла моя замечательная подруга, Татьяна Орлова, мудрейшая и прелестная женщина, чистейшей души человек. Мне кажется, Бог послал ее на землю, чтобы не так тоскливо было жить… Мы выпили в память моей матери по рюмочке моего любимого ликера Baily’s, и она стала уговаривать меня написать воспоминания, пока еще есть что вспомнить, и мозги работают. И сейчас я пишу эти воспоминания под звуки Шопена, которого мать обожала всю жизнь и играла блестяще наизусть даже тогда, когда уже практически ослепла в старости. Праматерь Лия… Лия Яковлевна Шатенштейн, в замужестве, Равич
Я даже не знаю, для кого я это пишу? Ни моим детям, не тем более моим внукам, особенно, благополучным американским внукам, не нужны воспоминания об их предках, о той трагической, давно истлевшей жизни, на костях, крови, муках и страданиях которых основана их молодая, красивая, беззаботная жизнь. Они и меня-то практически не знают. Я для них чужая, неизвестная, нищая бабка из далекой непонятной России, на языке которой они хоть и говорят (за что низкий поклон моей дочери!), но не знают, не ценят, не любят, не понимают, не принимают, отторгают … Впрочем, кто понимает эту страну, за которую отданы миллионы жизней, и земля которой пропитана кровью, в том числе и кровью моего брата, погибшего в 17 лет под Сталинградом…?
Может быть, для моих российских внучек, прелестной Сонички, унаследовавший музыкальный талант своей неизвестной прабабушки? Или новенькой внучки – Дюймовочки, Ниночки… Но боюсь, к тому моменту, когда они вырастут, дети уже и читать перестанут….Но моя подруга, специалист по семейной психотерапии, говорит, что историю рода – знать надо … Кому? Скорей всего, это нужно мне – чтобы не забыть те крохи, которые еще можно собрать, привести в порядок, очистить от шелухи, постараться понять, чтобы отпустить от себя прошлое.
Я хочу попытаться вспомнить того, как это не стыдно признаться, почти незнакомого человека, которым была моя мать! Она не просто родила, она растила своих детей в страшные годы лихолетья кровавого сталинского режима: ведь я родилась в 1936 году, а отца арестовали в 1937. Эта миниатюрная хрупкая женщина сохранила меня в голодные военные годы, воспитала, помогла стать образованным и культурным человеком, отдала все силы, всю кровь, всю жизненную энергию, весь загубленный талант, впустую растраченный на борьбу за выживание в этой суровой советской действительности! Она выполнила свой великий материнский долг, чтобы ее накопленные веками еврейской мудрости и бесчисленных талантов гены продолжились в этих неизвестных внуках, правнуках … Я часто говорила своей дочери, когда она была маленькой, а потом и сыну: «В том, что ты – умный и талантливый ребенок, твоей особой заслуги нет, это просто тысячелетний отбор с двух сторон, поскольку твои родители – евреи. А что ты добавишь в эту сокровищницу, вот в чем вопрос?!» Ответ они должны выяснить сами. Наверно, в этом и есть – великая тайна Жизни.
Как говорится в мудрой еврейской притче: «Как вы узнаете, что вырастили хорошую дочь? Очень просто! Когда она вырастет и родит своих детей, по тому, как она будет к ним относиться, вы и узнаете, хорошую ли дочь вырастили». Моя дочь – замечательная мать по отношению к своим детям, моим практически неизвестным, уже американским внукам … Да и сын очень нежно любит своих девочек …Может, не пропали усилия предыдущих поколений? Нет ответа! Хотя связь времен, по крайней мере, внешняя, в общем-то, утеряна…
Одну из своих книг «Письма к будущей матери» я посвятила «своим родителям, своим детям, своим внукам, своим учителям, своим ученикам, чтобы не пропала связь времен…». Но, положа руку на сердце, нет у меня уверенности, что эта связь не пропала, нет… Я ничего не знаю про них, не понимаю их интересов, мне чужды их вкусы, одежда, привычки, а я, наверняка, кажусь им старой рухлядью и ворчливой развалиной! Уж им-то точно глубоко безразличны мои мысли и чувства, а что еще можно сохранить в старости, когда даже на улицу выйти не можешь… Как острит превосходный артист Ширвинд: «песок, который сыпется из нас, это пляж – для будущих поколений».
На самом деле, дети в большинстве своем почти никогда не знают своих родителей, не понимают их, не интересуются их внутренней жизнью. Моя подруга Александра Соломоновна Гуревич, вместе с которой мы основали клуб «Здоровая семья» при Парке культуры им. Горького, в Москве много лет назад, шутила: «Родители, как шкаф, всегда должны быть на месте». Ну, согласитесь, кто обращает внимание на шкаф? «Многоуважаемый шкаф…» у Чехова … Да нашим детям, впрочем, как и нам в свое время, – недосуг, все некогда, да и просто неинтересно. Они слишком интенсивно живут сами, мы для них – «предки», с устаревшими понятиями, старомодным хламом ненужных традиций, отжившие свое ископаемые, не успевающие за катастрофическими переменами XX, а теперь и XXI века, техническими новинками, виртуальной компьютерной жизнью, Интернетом, мобильными телефонами, без которых они и секунды не могут … Им даже в голову не приходит, что чем беднее событиями внешняя жизнь, тем глубже внутренняя …
В моем любимом фильме Андрея Тарковского «Зеркало» героиня смотрит в зеркало и видит … свою мать. Я все чаще ловлю себя на сходстве со своей матерью, особенно сейчас, когда начала ходить с палкой, как и она в старости. И все чаще думаю, как же тяжело она прожила свою жизнь! Что думала, что чувствовала? Как мало мы разговаривали… И какое преступление, что я почти ничего о ней не знаю, только некоторые внешние трагические события: арест мужа, разбомбленный дом, гибель сына, пропавшего без вести на фронтах Великой Отечественной войны, расстрел фашистами матери во время оккупации, вынужденный отказ от занятий музыкой, пропавший рояль Бехштейн. Вся ее жизнь была одна мучительная кровоточащая рана самопожертвования, о которой говорить сил не было.… Самопожертвования во имя чего? Объяснить можно, но на самом деле подлинного ответа нет.
Почему-то все чаще я вспоминаю последний день ее жизни, когда она уже практически без сознания, вдруг пришла в себя, открыла глаза, узнала меня и сказала ясным звонким голосом «Шейнер поним» (на идише значит «Хорошенькая мордашка»!). Какой позор! Я ведь даже не знаю, как это правильно написать, а ведь именно так она звала меня в далеком детстве. Вдруг она неожиданно приподнялась, вытянула вверх исхудалую руку с дивными музыкальными пальцами и закричала «Даша (муж), Явик (сын), Илюша (брат), я иду, иду…» Я была в шоке, как и все вокруг, подумала: «Маразм уже начинается!»
Господи, до чего мы чудовищно неграмотны! Тогда я и понятия не имела, что перед смертью к умирающему приходят души его близких, чтобы поддержать в момент великого Перехода от Жизни в Вечность. Только потом я прочла книгу Раймонда Моуди «Жизнь после смерти», книгу Элизабет Кюблер-Росс «О смерти и умирании». А теперь после того, как я перевела книгу Элизабет Кюблер-Росс «О Детях и Смерти», я столько передумала и перечувствовала! А тогда … стыдно сказать, я просто решила, что она бредит….
Я помню, как пришел врач и стал накручивать нитку на палец, чтобы снять тонюсенькое золотое колечко, которое она носила всю жизнь в память о ком-то из далекой молодости, ей ведь было 90 лет! Она не продала его даже в самые голодные годы самаркандской эвакуации в Узбекистане, когда мы голодали и бедствовали, хуже некуда.
Потом, много лет спустя, когда моя дочь с семьей оказалась в США, я отвезла это колечко своей американской внучке (ее правнучке, как просила перед смертью моя мать), но, увы, для девочки оно никакой цены не имело, не модное, дешевое, устаревшее. В обществе потребления ведь понятия не имеют, что у вещей есть память… Когда моя дочь эмигрировала, мне пришлось сказать маме (она была еще жива), что Галиного мужа послали на работу в США – это она понимала, поскольку в их молодой жизни моего отца посылали на работу в Германию, где они провели несколько лет. Там и родился в 1928 году мой старший брат Яков, которого я очень смутно помню. Но эмиграция?! Этому поколению, воспитанному на фальшивых идеалах коммунистической доктрины, эмиграция казалась предательством … Что с того, что эти идеалы оказались ложными! Их не отрезвили даже годы тюрьмы, ссылки, разлуки. Но отказаться от идеалов – значит отказаться от прожитой жизни, считать, что все страдания были напрасны. Ну, у кого рука поднимется их осуждать?!
Что я знаю о молодости моей матери, о моих предках? Все сгинуло в буре революций и войн, все превратилось в тлен, прах и пепел… А главное, на фоне всех миллионов погубленных кромсающей машиной Сталина жизней, с точки зрения обывателей, в чем трагедия жизни моих родителей? Ведь, в конце концов, они же остались живы! Ну, подумаешь, 10 лет без права переписки, вообще не было известно, жив ли отец?! 17 лет мать (миниатюрная, ростом 150 см., с 33 размером обуви, крошка, которую на руках надо было бы носить!) одна-одинешенька, упорно стояла насмерть против безжалостной мясорубки, старавшейся уничтожить ее и ее ребенка. Почти 18 лет родители были в разлуке, но ведь выжили, испили свою жизнь до глубокой старости…. А если подумать, чего я была лишена, когда со своим отцом познакомилась лишь тогда, когда мне минуло 17 лет! Но разве это – трагедии на фоне сталинского Молоха и Гулага, покрывшего полстраны!
Судя по немногочисленным фотографиям, моя мать в молодости была совершенно очаровательная, с яркими, как сливы, сверкающими глазами, пикантная, с полным жизни, теплым, звонким, юным даже в старости голосом, прелестная крошка, с точеной фигуркой, вверх изящества! Но, Боже, в какой бедности и нищете она прожила свою жизнь! Только в старости у нее появилось одно приличное платье, которое я смогла купить на свою мизерную зарплату младшего научного сотрудника академического Института языкознания. А я еще помню, как она круглый год ходила в тоненьком клетчатом жакете, и в зимние холода подкладывала газеты в старенькие обтрепанные сапоги, чтобы не закоченеть в электричке, пока она ехала на работу.
И про молодость ее я ничего не знаю, знаю только, что мою бабушку по материнской линии, ее мать (еврейку, естественно), с дивным именем Шейна, что значит «красивая» на идише) расстреляли фашисты во время Второй мировой войны в Кишиневе, когда ей был уже 101 год. Знаю, что мой дед по материнской линии, Яков Шатенштейн был замечательным портным, и что у него всю жизнь была язва, которую я благополучно унаследовала. Знаю, что у них родилось аж 11 детей, а в Кишиневе был огромный двухэтажный дом. А ведь они считались бедняками по тем временам. Почему-то вспомнила, что мама со смехом рассказывала, как ее родители десять раз ходили к раввину разводиться. Раньше у евреев без благословения и разрешения раввина никакие серьезные события в жизни не происходили! И раввин каждый раз их «уговаривал»; в соответствующее время после «перемирия» рождался очередной ребенок.
Судьба всех детей, конечно, была трагична: один покончил с собой в молодости из-за несчастной любви, кто-то погиб на фронте Первой мировой войны, кто-то исчез в бурях гражданской войны, кого-то убили белые, кого-то расстреляли красные. Дожили до глубокой старости только двое: дядя Исаак и дядя Илюша. Дядя Исаак жил в Кишиневе, всю жизнь, как и я, мучился от язвы, его жена была замечательная портниха, ее золотые руки спасали всех в голодные годы. Его дочь, Ната Шатенштейн, после его смерти уехала в Америку, но концы полностью утеряны.
Дедушка Илюша – был «богач» по нашим понятиям: у него был домик в Новороссийске, там во дворе рос дикий абрикос: жардель, мелкие кисловатые ягоды. Я один раз, в 7-м классе гостила у него летом. Потом, после смерти своей жены дядя Илюша «шокировал» все семейство, женившись на женщине, которая была моложе его на 30 лет, впрочем, ему было уже за 70. Но через несколько лет она буквально на глазах, за пару месяцев «сгорела» от рака. Он переехал в Москву, несколько лет жил у меня, в моей крохотной квартирке, когда я была уже замужем, обещал дать денег, чтобы я могла купить еще одну комнату. Потом он, естественно, раздумал, уехал жить к своей внучке, купив ей шикарную (по московским понятиям тех лет) квартиру на вырученные от дома в Новороссийске деньги, но быстро умер… Сын его, Борис Шатенштейн, погиб в годы войны.
Жена Бориса, Людмила Ильинична Шатенштейн была замечательный врач, много лет заведовала отделением в 40-ой больнице в Москве, ее обожали все: и врачи и больные, которым она была, как мать родная. Бескорыстие ее вошло в пословицу. Я ее мало знала, помню, она пыталась спасать меня от язвы, пока я не поняла, что наследственную язву в пяти поколениях надо уважать, и каждому надо смириться со своей судьбой и своей болезнью. На старости лет я со своей язвой почти подружилась. Теперь-то я точно знаю, что «язва – это не то, что вы едите, а то, что ест вас…».
Дом моих предков в Кишиневе, естественно, отобрали после революции, и в нем позднее была почта… Кстати, я даже не знаю, на какой улице он стоял, и сохранился ли он…
В молодости моя мать играла на фортепьяно и, судя по всему, замечательно. Я знаю, что она аккомпанировала сестрам Бэри (были такие знаменитые в свое время еврейские певицы, которые пели на идише). В юности Лия Шатенштейн уехала в Париж и училась там в Консерватории. Подумать только, дочь портного была в состоянии жить в Париже и могла позволить себе стать профессиональным музыкантом! Но почему-то мама никогда не рассказывала об этом французском периоде, только любимую шутку о том, как профессор, прежде всего, сообщил молоденьким студенткам, что лучший способ выучить французский – это завести французского любовника…
Мама училась потом и в консерватории в Петербурге, но вспоминала мало. Всегда со смехом рассказывала, что узнала о революции 1917 года случайно, на улице, т. к. переезжала с квартиры на квартиру на извозчике с кипой нот и вдруг улицу перегородила манифестация или как тогда это называлось … (Хотела написать демонстрация, но поняла, что это слово уже из лексикона моего детства). Эту кипу нот, среди которых было полное собрание Шопена, еще дореволюционное, она хранила многие годы, пока мы не переехали в собственную 8-метровую комнату в Бабьегородском переулке. Там наш сосед, потомственный алкоголик Петька, у которого уши были перпендикулярно поверхности, благополучно украл их, когда ему надо было выпить, но не смог продать (кому нужны были ноты Шопена?!), и свалил в сарае, среди дров. Когда мы их обнаружили, они практически сгнили. Бедный Шопен, бедная мама. Но мне всегда казалось, что Шопена она знает наизусть…
В своем завещании, написанном на листке, выдранном из школьной бумаги, она просила, чтобы ее похоронили под звуки Шопена. Впрочем, кроме любви к классической музыке завещать ей было нечего. Приятель моей дочери, которая уже жила в Америке, чудесный Володя Рабинович умудрился где-то записать на магнитофон музыку Шопена и принес это магнитофон мне (у меня, само собой, такой роскоши не было). Я всю жизнь буду ему благодарна за это. Всю дорогу до крематория мы молча слушали эту божественную музыку и так и вошли в зал для прощания под звуки Шопена. И в эту минуту произошло чудо: органист, сидящий где-то наверху, услышал знакомую каждому музыканту мелодию и тут же подхватил ее. Надеюсь, мама была довольна. Чем еще я могла порадовать ее?
Почему она никогда не выступала на сцене? Играла она божественно, особенно, Шопена. У нее было изумительное «туше»: мягкий, нежный, бархатный звук, проникающий в сердце, специально для Шопена. Но жизнь и судьба ее, как и миллионов других, была смята, искорежена: революция, арест мужа, война, гибель сына, разбомбленная квартира, мучительная эвакуация, беспросветная нищета и бездомность, вечное безденежье. Может быть, если бы другая эпоха, более благополучная жизнь …?! Сколько таких талантов гибнет под колесами истории? Ведь в первую очередь они давят самых хрупких, самых уязвимых, самых талантливых: художников звука, краски, слова.
Знаю, что еще молоденькой девушкой, в Кишиневе, моя мама дружила с Якиром и учила его грамоте. Среди друзей их дома был и Тухачевский, который, оказывается, любил на досуге делать скрипки. Мой брат Явик играл на скрипке, собственноручно сделанной и подаренной ему Тухачевским. Потом и Якира и Тухачевского, когда они стали уже знаменитыми полководцами, Сталин безжалостно уничтожил, как врагов народа. Моего отца, к тому времени директора порохового завода, естественно, сразу же арестовали, в печально известном 1937 году. Мою мать тут же выгнали с работы: она преподавала музыку в детском доме для детей немецких коммунистов, которых вывезли из Германии, и тем самым лишили куска хлеба, хотя мне был в то время всего 1 год. Иметь таких друзей – было настоящим преступлением в то время.
Мама как-то рассказывала, что после ареста отца в течение нескольких лет ни один человек ни разу не позвонил, и, уж тем более, не зашел ее проведать, хотя она осталась одна с двумя детьми без всяких средств к существованию. Страх в тех годы пронизывал все существование людей, ибо назвать это жизнью язык не поворачивается. Но, что самое поразительное, ведь выжили, выжили! Хотя бедность всю жизнь была ужасающая!
Помню, что во время эвакуации в Самарканде мы с мамой и братом жили в коридоре какой-то квартиры, и я спала на сундуке. Мама работала музыкальным аккомпаниатором в детском саду. А в свободное время мыла полы в подъездах. И это при двух консерваторских дипломах! Какая уж тут музыка? Кому нужен Шопен? А может, как раз наоборот, только благодаря Шопену она и продержалась.
Как только брату минуло 16 лет, он начал учиться на курсах радистов, а потом тайком от мамы записался добровольцем на фронт. Его неожиданно отправили на военные курсы и разрешили увольнительную всего на один час, чтобы проститься с матерью. Но ее не было дома, когда он прибежал, а я была такая маленькая, что не могла объяснить ему, где она работает. Боже, как она плакала! И потом приходили эти треугольники … Пока он не погиб под Сталинградом!
День Победы я вспоминаю именно, как день «со слезами на глазах». Мама рыдала безутешно, а я, ребенок, никак не могла понять: вокруг все радуются и смеются, а она плачет…
Все годы до самой ее смерти, в день Победы мы всегда ходили на кладбище крематория при Донском монастыре, где был похоронен мой отец, там был также маленький памятник неизвестному солдату с вечным огнем. В советские времена там 9 мая всегда стояли пионеры в почетном карауле, звучала торжественная траурная музыка, лежали горы цветов. Вокруг молча стояли старики с орденами и старухи в черных платках, в том числе и моя мать, и плакали. Там не было никакого пафоса, как в Александровском саду, никакой фальши, только горькая память и неизбывная печаль.
Музыка сопровождала меня с самого детства. Мое самое первое, еще довоенное воспоминание: крутящаяся пластинка, на которой нарисован граммофон и собачка, слушающая музыку. Кажется, это логотип какой-то известной фирмы.
Когда после войны нам вернули рояль, мама уже играла редко. Но чаще всего Шопена и Рахманинова. Я как сейчас помню, она играла какую-то малоизвестную прелюдию Рахманинова, и вдруг по радио запели «Соловьи – соловьи», популярную тогда песню. Оказалось, что мелодия (кстати, совершенно изумительная) «содрана» нота в ноту. Вряд ли об этом кто-то догадывался, кроме знатоков Рахманинова.
В нашем детстве мы получали музыкальное образование благодаря радио: Я помню, как ночами я лежала под роялем (единственное место в 8-метровой комнате, где помещалась раскладушка), и слушала классическую музыку, отрывки из опер. В темноте светился зеленый глазок «Спидолы», и неслись божественные звуки, которые уносили меня вдаль от нашей бедности, крохотной комнатки, голода и холода, нищеты. Впрочем, вокруг меня всегда все жили очень скромно, и мы от этого совсем не страдали. Первое платье из нового материала (не перешитое из старых тряпок) мне сшили, когда я была уже на 4 курсе института иностранных языков.
Моя тетка, сестра отца, в молодости божественная красавица, тоже хлебнувшая достаточно горя, работала 40 лет в библиотеке Академии педагогических наук, прямо рядом с нашим бывшим разбомбленным домом. Как сейчас помню эту божественной красоты ажурную решетку на воротах. Они и сейчас стоят! В доме всегда было множество библиотечных книг, отнюдь не детских. Зато и читала я взахлеб, сидя под круглым столом, поскольку все жили в одной комнате и «теснота собачья» преследовала меня всю жизнь. Даже умудрилась во втором классе прочитать «Сагу о Форсайтах», которая так и осталась моей любимой книгой на всю жизнь.
Когда мы уже жили отдельно, иногда приходил мой двоюродный брат, Исидор Михайлович Шрайбер (Изя). Он был намного старше меня, божественный красавец, в которого были влюблены все женщины, человек невероятных талантов и блестящего европейского образования. В свое время он учился у Игумнова и замечательно играл на нашем любимом рояле Бехштейн. Очень любил импровизировать. Он умудрился пройти всю войну живым, стал майором, кажется, хотя и был ранен несколько раз, а после войны стал известным переводчиком.
Самая прекрасная его работа: перевод романа Ремарка «Три товарища», который я с самого детства знаю практически наизусть. Я была совсем ребенком. Мы уходили в лес, на Лосиный остров, где он работал, записывая свой перевод, я тихо играла рядом, а потом он читал мне вслух отрывки. Когда Изя уставал работать, он сажал меня на плечи (для нагрузки) и бегал со мной по лесу. Впрочем, я была худенькая и миниатюрная, не слишком весомая добавка в те голодные годы, когда еще были карточки, да и потом шиковать не приходилось.
У Исидора был существенный «недостаток»: женщины липли к нему, как мухи – на мед. Причем, всегда это были холеные и прекрасно одетые красавицы, с дивными духами из другого, неизвестного мне мира богачей, которых он иногда приводил к нам в наше однокомнатное общежитие на Мазутном проезде, чтобы познакомить со своей матерью. Мой отец всегда шутил: «Конечно, он сукин сын, но это наш родной сукин сын». Грустно, что ни одна их этих фантастических красавиц не захотела иметь от него ребенка: дети были бы божественной красоты и талантов.
Когда он умер, и я приходила навещать моих родителей и его на кладбище, я часто думала: что осталось от этой бурной жизни, кроме перевода этой книги? Прошло много лет после его смерти, и однажды меня пригласили на спектакль «Три товарища» в театре «Современник», где Патрицию замечательно играла прелестная Чулпан Хаматова. Какова же была моя радость, когда в программке я увидела «Три товарища», перевод И. М. Шрайбера. Это была замечательная минута подлинной радости – не зря человек прожил свою жизнь!
Впервые на настоящий концерт в Консерватории меня пригласил мой первый поклонник, кажется, в 10 классе: мы слушала 5 симфонию Чайковского и «Грустный вальс» Сибелиуса. С тех пор Консерватория – самое святое место для меня. И сейчас, когда я сама уже с трудом хожу, даже с палкой, самая большая трагедия для меня: я не могу пойти в мои самые любимые места на свете – Консерваторию и библиотеку «Ленинку», увы, и там и там огромные лестницы!
Я смогла купить маме дешевенькое советское пианино только в конце ее жизни, но она уже была практически слепа и могла играть только то, что помнила наизусть: Шопена, Сергея Рахманинова. Подумать только, она лично слышала Рахманинова! Она часто вспоминала, что в молодости была на его концерте, который он бесплатно устраивал для студентов Консерватории и играл дотемна, так что в зале выключили свет, но Рахманинов все равно играл при свечах. Студенты – это святое!
Мама так мечтала, чтобы ее внучка Галочка и потом правнучка Аничка (моя мать умудрилась дожить до ее рождения!) играла на нем. Но Аничку увезли из России в три года, она живет в благополучной Америке, и давно уже забросила музыку. А пианино после смерти мамы пришлось продать, потому что просто повернуться в одной комнате было негде. Может, моя прелестная внучка Соничка не даст пропасть этой музыкальной струе? Она, безусловно, очень талантлива! Но только теперь я понимаю, насколько мало одного таланта! Главное, любить музыку и искусство преданно и беззаветно! Хватит ли у нее упорства, терпения, усидчивости и жизненной энергии? Оказывается, это не менее важно, чем талант, отпущенный от Бога! Увы, только в старости, когда жизнь уходит сквозь пальцы, мучительно начинаешь осознавать, что предала все свои таланты… Дай Бог, чтобы Соничка не испытала этого горького чувства стыда за бесцельно растраченные годы молодости.
А до войны, очевидно, в благополучной по тем временам, квартире в Толмачевском переулке д. 5-а (прямо напротив Третьяковской галереи) стоял настоящий рояль; «Бехштейн», между прочим, знаменитая немецкая фирма. Мы ведь до войны жили в самом сердце настоящей, истинной Москвы. Представляете, я в детский сад ходила, который находился прямо во дворе Третьяковской Галереи, а все школьные годы я в Третьяковской галерее занималась в кружке «История русского искусства», так что знала там все картины буквально наизусть…
Что же рояль Бехштейн? У него своя история. В одну из первых бомбардировок в Москве в наш дом попала бомба. Произошло это буквально через полчаса после того, как мы ушли с мамой и братом из дома, чтобы срочно уехать в эвакуацию. Отец уже давно сидел, и мы вообще даже не знали, жив ли он. Потом выяснилось, что все эти годы он работал в «шарашке» Туполева. Интересная деталь. Когда Туполева посадили, в Бутырке потребовали, чтобы он составил список всех лиц, которые занимались самолетостроением. Он ужасно боялся, что кого-нибудь предаст, и написал список из 200 человек – всех, кого он мог вспомнить (благо у него была фантастическая память). При проверке КГБ выяснило, что из этого списка были на свободе всего 6 человек. Ну их, естественно, быстро забрали, и на основе этого списка собрали «шарашку», в которой и создали знаменитый самолет ТУ. Об аналогичной шарашке, где сидел Солженицын, писатель и написал замечательную книгу «В круге первом».
Нам дали всего полчаса на сборы, и мы так спешили, что ничего не смогли взять с собой, кроме маминых драгоценностей, которые благополучно украли в первый же день в теплушке, которая черепашьим шагом два месяца ползла в Самарканд. В наследство остался только рояль, который чудом сохранился и многие годы стоял в какой-то школе.
После того, как отца реабилитировали, это рояль нам вернули, как единственную сохранившуюся собственность. Каким-то фантастическим чудом его установили в комнате 8 метров на первом этаже ветхого 2-х этажного деревянного домика во Втором Бабьегородском переулке, около Якиманки. Комнату маме удалось получить через 9 лет после того, как мы вернулись в Москву из эвакуации. Представляю, сколько мучений и унижений, бесконечных стояний в очередях, слезных писем по инстанциям ей это стоило!
Домик был такой покосившийся, что если бросали шарик от пинг-понга в одном конце, он лихо катился в другой конец комнаты, чем любили развлекаться мои многочисленные подружки, которые всегда у меня собирались, хотя жили в гораздо более шикарных условиях.
Мы «получили» эту комнату после того, как девять лет жили вместе с мамой у моей тети Маруси, сестры отца – 5 человек в одной комнате, после возвращения из эвакуации. Все эти годы мы с мамой спали вдвоем (!!) валетом на одной раскладушке – зелененькие такие были, с холодными металлическими перекладинами, на которые был натянут зеленый брезент. Я помню, как мама рассказывала, что однажды чуть не задохнулась, когда я во сне положила ногу ей на горло, а она боялась пошевельнуться, чтобы не разбудить семилетнего ребенка. Ох, эта вечное самопожертвование – это и есть суть материнской любви!
Но мама, бедняжка, пытаясь выжить, все время подрабатывала: и приходила, когда я уже спала, а уходила затемно … Тетя Маруся жила на станции Маленковской, около парка Сокольники, домик стоял на улице с «благозвучным» названием «Мазутный проезд». Всю жизнь мне везет с этими чудовищными советскими названиями: потом почти 45 лет я прожила на улице Новаторов, теперь – на Ленинском проспекте. Увы, на названия улиц «великий и могучий русский язык» не распространяется. Ехать маме приходилось каждый день на электричке до Москвы, а там на метро с двумя пересадками, а для этого вставать в 5 часов утра …
Какие душевные силы должна была иметь эта хрупкая женщина?! Что ей помогало, что ее согревало, что давало ей силы выдержать?! Как говорил мудрейший Абрам Ильич Фет, «предыдущее поколение сделано из другого теста»… Да, закваска была хорошая, куда более качественная … Хотелось бы надеяться, что мы, а главное, наши дети, внуки и, надеюсь, правнуки сохранят эту вековую еврейскую закваску… Но, увы, я не совсем в этом уверена…
Потом многие годы я спала уже, как королева, одна, на этой же вечной раскладушке, пока она не сломалась окончательно, под моим любимым роялем. На нем мы с подружками делали уроки, ели, играли в «крестики и нолики», поскольку для стола места в 8-метровой комнате не было. Я даже немножко играла на рояле, но, увы, усидчивостью и страстью к музыке в то время не обладала; может и таланта мне не перепало, хотя слух у меня был превосходный.
Мама к тому времени играла на рояле не слишком часто: ведь надо было каждый день ходить на службу во Всесоюзное управление охраны авторских прав (ВУОАП), куда ее из милости взяли. По иронии судьбы, эта организация была расположена в Писательском Доме, в Толмачевском переулке, буквально в двух шагах от ее бывшего дома, где теперь был скверик. После ареста мужа ее сразу же выгнали с «идеологической» работы. Разве может жена «врага народа», учить музыке детей немецких коммунистов, которых вывезли из Германии? Кавычки тогда не ставили.
Маму в ВУОАПе держали на правах дешевого негра: она блестяще знала французский и немецкий языки и переводила и писала за всяких бездарей.
В глубокой старости, после перелома шейки бедра мама стала «заговариваться», т. е. стала говорить по-французски и по-немецки … В больнице ее сочли сумасшедшей и перевели в психосоматическое отделение…
Только теперь я понимаю, какие гигантских усилий стоило моей матери вырастить меня, и насколько я не оправдала ее надежды. Наверно, в силу абсолютной замотанности и вечной занятости, вечной борьбы за кусок хлеба она никогда не разговаривала со мной, да и где, когда в одной комнате 5 человек … Только теперь я понимаю, как важно разговаривать с детьми, но, увы, уже поздно….
С детства я замечательно танцевала и пела, была изящная, легкая, с замечательным чувством ритма, с идеальной фигуркой, с огненной гривой волос, как у красавиц Тициана. Выступала на всех утренниках в детском саду, еще в Самарканде, где мы были в эвакуации. Танцевала танец подснежников, приход весны под музыку Делиба, узбекские танцы. Когда стала постарше, стали популярны танцы на улице, под патефон. Увлекалась бостоном, танго. Годами пела в хоре. В пионерском Лагере Литфонда, куда я ездила несколько лет подряд, учились танцевать полонез, мазурку. Я отплясывала так лихо, что один раз даже досчатый пол на веранде проломила.
Но, во втором классе – первый аккорд Судьбы: я заболела: температура 40, дикие боли в суставах, мама носила меня на руках. Господи, как у нее только сил хватало! Пришлось меня положить в Остроумовскую детскую больницу в Сокольниках. Врачи ничего не могли понять. Да, впрочем, и мудрено, потом оказалось, что у меня бруцеллез, от некипяченого молока коровы, больной ящуром. Пойди, догадайся, когда вокруг Москва, впрочем, тогда еще не вся покрытая асфальтом. А в Маленковке (это тогда считался пригород Москвы) еще водились коровы, до которых санитарный контроль не доходил. Бруцеллез откликнулся сейчас, в старости, поскольку именно из-за него у меня плохие суставы. Мечта мамы отдать меня в балетное училище растаяла как дым, хотя способности у меня были замечательные, да и параметры фигуры подходили под балетные стандарты.
Еще на Мазутном мама умудрилась нанять мне учителя, чтобы я занималась музыкой. Она билась из последних сил, чтобы сохранить музыкальную традицию. Она так мечтала, чтобы ее дочь стала музыкантом. Увы … Это была целая эпопея. Дома пианино не было, естественно. Я ходила заниматься к соседям, у которых было пианино (почему-то выкрашенное в белый цвет). Потом оказалось, что хозяин вывез его из Германии. Очевидно, он умудрился прихватить много еще чего лишнего, потому что через пару лет его арестовали, а краденое имущество конфисковали, тогда и кончилось мое музыкальное образование. У хозяина было двое сыновей, мои погодки, и замечательная немецкая овчарка Альфа, которую они приучили громко лаять каждый раз, когда я садилась играть. Мальчишки соответственно издевались надо мной, как хотели, младший даже умудрялся кататься на моих косах, которые толщины были необыкновенной. Потом пианино конфисковали, а мы переехали. Так закончилась моя музыкальная карьера.
С детства у меня был прелестный голосок, я всегда выступала на школьных вечерах, трогательно пела:
«Между небом и землей песня раздается.
Между небом и землей жаворонок вьется…
Был такой чудесный романс Глинки «Жаворонок». А жаворонки и в самом деле поют между небом и землей, но уже сколько лет я уже живу в каменных московских джунглях, и даже не уверена, что где-то еще вьются жаворонки в летнем небе. Хочется надеяться…
В 14 лет стало ясно, что мне надо учиться петь. Я даже брала уроки у профессиональных педагогов. Но тут во второй раз прозвучали аккорды Судьбы из 5 симфонии Бетховена: я часто болела ангинами, и врачи настояли, что надо срочно вырезать гланды… Голос пропал в одночасье…. Пришлось стать журналистом и переводчиком. …
Одно я знаю, что без музыки не могу жить, в детстве всегда слушала радио, где в 50-е годы часто передавали классическую музыку, могла любого оперного певца узнать по голосу, знала все оперы наизусть, хотя на Большой театр никогда не было денег.
Потом уже, будучи замужем, после очередной больницы, где я лежала с кровоточащей язвой, мне подарили проигрыватель. Помню, как через забор я убегала из чудовищной 5 градской больницы, чтобы слушать «Стабат Матер» Перголезе. Потом я собрала замечательную коллекцию пластинок с классической музыкой. Как только появлялись деньги, сразу же покупала билет в Консерваторию. До сих пор для меня два самых святых места в Москве: Консерватория и Библиотека «Ленинка», где я провела многие счастливые часы своей молодости .… Всю жизнь пишу и перевожу под музыку, но, увы, только как потребитель. Больше всего сейчас, в старости, я страдаю от того, что не могу пойти в Консерваторию … Представляю, какой смех и недоумение вызывают такие нелепые «мечты» у современных молодых любителей дискотек. На самом деле, мне их жалко. Им недоступен чистый восторг красоты, когда сердце замирает от звуков квинтета «Форель» Шуберта, голоса Марии Калласс, поющей «Каста Дива», они не знают, какое утешение и живительная сила в музыке. Очевидно, у них другие ценности … И совместить их ценности с нашими практически не удается.
Когда моей маме было 19 лет, в нее влюбился мой будущий отец. Немудрено, видно, ее прелесть, живой огонь Жизни и очарование были необыкновенны! Только одна деталь поразила мое воображение еще в детстве: он скакал к ней на свидание из города Оргеева в «столицу» Кишинев на собственной лошади. Он был божественный красавец, статный, ровно вдвое выше моей миниатюрной матери, настоящий денди, не зря его Давидом звали, сын крупнейшего и, наверняка, богатого румынского адвоката, Моисея Вольфовича, настоящего породистого барина, судя по одной оставшейся фотографии.
Подробности своего замужества мама никогда не рассказывала. Дальнейшая суровая жизнь приучила ее к максимальной сдержанности! Молчать и затаиться, чтобы выжить и вырастить дочь, продолжить линию Жизни, раз уж сына сожрала безжалостная машина Войны: вот он – великий инстинкт сохранения рода! Ведь муж пропал на десять лет без права переписки! Только после войны мама узнала, что все эти годы он провел в Первом Круге ада таинственной «шарашки» Туполева, помогал разрабатывать знаменитые самолеты ТУ. По сравнению с ужасом концлагерей ГУЛАГА порядки там были вегетарианские, хотя сладко никому не было, судя по книге «В Круге Первом» Солженицына.
Моего деда я видела всего один раз в жизни, во время эвакуации, когда его привезли в Самарканд уже дряхлым стариком, и он умер на руках у моей бедной матери, фактически от голода. Про бабушку Рахиль Исааковну я помню только, что она читала на иврите Тору и кормила меня помидорами с сахаром, когда было и то и другое (впрочем, такую роскошь мы могли позволить себе крайне редко).
Ирония судьбы: брак моих родителей с точки зрения тех вегетарианских времен считался мезальянсом: она – дочка «простого» портного, «бренчит» на рояле, он – сын знаменитого адвоката, кончил Манчестерский Технологический институт, блестящий инженер, шесть языков знает. Его родители поглядывали на мать свысока (впрочем, это было немудрено при ее миниатюрности), но во время военного лихолетья именно она спасла им жизнь, приютила, кормила и ухаживала до самой смерти деда, а потом и бабушки до возвращения из эвакуации в Москву.
Еще в 1917 году мой отец увлекся революционными идеями (это было модно среди богатых еврейских юношей) и его благополучно упекли в румынскую тюрьму, где он провел пару лет, пока не заболел туберкулезом. Моя мать выкупила его (какие идиллические времена были!) за большие деньги, спасла своей любовью, преданностью, … медом и рыбьим жиром. Но заплатила страшную цену, страшную – для своей души – она вынуждена была бросить музыку: т. е. вернее, она перестала выступать на сцене. После этого многие годы она только преподавала музыку детям, но, мне кажется, что вина перед своим нереализованным талантом мучила ее, особенно в конце жизни.
Именно это и есть самый главный урок, который она подсознательно внушила мне. Нельзя отказываться от своего таланта! Бог мстит за это депрессией, мучениями, душевной пустотой в старости и …подсознательной ненавистью к тем, ради кого ты пожертвовал самым ценным.
Есть такая еврейская притча: «Когда Бог призовет к себе Зусю, он не спросит его, почему ты не стал Моисеем, он спросит: Почему ты не стал таким Зусей, как я тебя задумал….» Каждый из нас должен держать перед собой и Богом ответ: сколько своих талантов ты зарыл в землю, сколько возможностей упустил, по скольким тропинкам зря плутал, упустив свою, единственную дорогу, ради которой тебя Бог и послал на землю…
Я часто вспоминаю фильм «Синяя птица» по Метерлинку, где Бог Времени собирает будущих детей, чтобы отвести их на корабле на Землю. Каждый ребенок держит в руках то, что он должен принести в подарок: корабль, или башню, флейту, дом, мост, новое лекарство … Уж моя мать точно должна была держать ноты… А что должна была держать я, а мои дети, а мои внуки …?
Как легко мы разбрасываемся своими талантами, чтобы в старости, в бессилии и отчаянии кусать локти: на какую ерунду и бессмысленные пустяки потрачена жизнь, наша единственная жизнь…
Наверно, это один из самых главных уроков воспитания: у каждого человека есть свой талант, не зарыть его в землю, найти его и вырастить, вот задача родителей. Каждый человек в ответе за тот Дар, который вручил ему Бог! Но как поздно мы это понимаем и как мало нас слушают наши дети, а о внуках и говорить не приходится…

 

 

 

 


 

ОТЕЦ
Давид Моисеевич Равич.

 

 

 

Про него я знаю еще меньше. Известно, что он был сыном знаменитого румынского адвоката, получил блестящее образование, кончил Манчестерский технологический институт, говорил и читал на 6 языках. Он участвовал в разработках синтетического каучука, много лет работал в Германии, потом его вернули в Россию, где он был директором порохового завода в Казани (работал вахтовым методом), откуда его благополучно взяли в печально знаменитом 37 году. И он от звонка до звонка пробыл в шарашке. Это было гениальное изобретение Сталина, когда в одно тюремное заведение свозили всех арестованных специалистов для решения одной стратегической задачи: делать оружие или самолеты, как у Туполева, или ракеты, как у Королева. В одной самиздатовской книге, инженер, которого возвращают с Колымы, говорит с горечью: «Раньше я был рабом кайла и лопаты, а теперь я – раб карандаша и логарифмической линейки». Но по сравнению с лагерем – это бы рай, даже сахар давали, иначе мозги перестанут работать. Все это замечательно и реально описано в «Круге первом».
В детстве видела отца всего один раз, когда после войны начальство расщедрилось, и мы с мамой были на свидании в Бутырке. Мне было 7 ли 8 лет, но незабываемое впечатление сохранилось на всю жизнь. Потом я встречала его на Казанском вокзале, когда в 1954 году после смерти Сталина он вернулся из ссылки в Красноярском крае, деревня Долгий мост. Помню этот знаменитый деревянный сундучок, подшитые старые валенки, рваную ушанку и ослепительную улыбку стройного высокого человека, которого ничто не сломило.
Когда через много лет после смерти отца я смотрела спектакль «Шарашка» в театре на Таганке, для меня это был не просто захватывающий спектакль, а встреча с отцом: такой же деревянный чемоданчик, такие же подшитые валенки, несломленный дух, и непонятно на чем основанный оптимизм и вера в жизнь.
В старости мой отце был также строен, высок и моложав (видно ходьба за живицей – 10 километров в одну сторону и 10 километров обратно способствовала сохранению здоровья), и очень строго следил за тем, чтобы я всегда была аккуратной. Он всегда говорил: «Советского человека можно узнать по тому, что у него нечищеные ботинки».
Кстати, любопытно, что сейчас чищенные ботинки встречаются часто, но «советская» психология меняется с трудом. Не зря Моисей водил евреев, вышедших из рабства в Египте сорок лет по пустыне, чтобы выветрить из них рабскую психологию. Только теперь я понимаю, насколько эта психология рабства и безответственности въелась в кровь целых поколений.
Между прочим, мой отец был очень остроумным человеком, поскольку уже прошло много лет, но я часто вспоминаю его остроты. Например, когда меня спрашивают «Как я себя чувствую?» (я терпеть не могу этот глупый вопрос), я всегда в ответ рассказываю шутку отца «Как Вам нравится мадам Рабинович?» – «Местами». Так и самочувствие людей в старости. «Если у тебя каждый день болит в другом месте, значит, ты еще живой».
В судьбе моей семьи, как в капле воды, отразилось море горечи и страдания целых поколений … Перед отъездом на конференцию в Барретстаун по телевизору показывали «В круге первом». Для других это – кино, замечательная книга, история, для меня – реальная жизнь моей семьи. Когда по телевизору показали зэка, который делает пластмассовый портсигар, у меня сжалось сердце: как огнем вспыхнул перед глазами красный пластмассовый пенал, на котором было написано «Ренате». Смешно, ему завидовала вся школа, а я – второклашка, даже не представляла, где его делали. И пояс, сплетенный из пластмассовых разноцветных проводков, – был из такой же Шарашки…
Интересно, что отец никогда ничего не рассказывал. Один раз я попыталась у него вытянуть какие-то подробности про «шарашку», военные годы, когда их эвакуировали на военный завод в Перми, после войны их прятали, можно сказать, под носом: в Люберцах, а мы даже не знали, жив ли он…. Но у отца начались дикие кошмары, он кричал всю ночь, и мама запретила мне что-нибудь спрашивать… И зачем я была такая послушная дочь? Так ничего ни не узнала.
Вернувшись, отец прожил довольно долго, но был не у дел: очень много читал на 6 языках, постоянно был в курсе всех политических новостей, до последнего часа слушал последние известия разных «вражеских» голосов, но упорно оставался стойким верующим коммунистом. Он называл меня ретроградом и мы вечно спорили на политические темы. Даже у самых мужественных людей недостает мужества, чтобы заново переоценить и переосмыслить идеалы своей молодости…
Смешная история произошла с фотографией отца. Когда я заказывала фото на отцовский памятник, где были написаны замечательные слова: «Если не забыт – живой!», в фотомастерской меня уговорили отретушировать фотографию и заменить телогрейку, в которой его сфотографировали в ссылке, в деревне Долгий Мост Красноярского края в день, когда он узнал о смерти Сталина (отсюда такая дивная улыбка!), на чопорный костюм с галстуком. «Кругом такие приличные люди на кладбище!» – разливалась соловьем администратор. И я сдалась. Но каждый раз, когда я приходила навещать папу, мне казалось, что он укоризненно смотрит на меня, как будто я с легкостью отказалась от долгих лет его ссылки в красноярской тайге. И через два года я заменила фотографию, и теперь телогрейка, которую он выстрадал, честно вернулась на свое законное место.

\
МОЙ ДЕДУШКА ПОГИБ МОЛОДЫМ ЗА НАШУ РОДИНУ.
(школьное сочинение моей внучки Сонички Гладкой)
Когда моей бабушке Ренате Давидовне Равич было 5 лет, началась Великая Отечественная война. Фашисты подошли к самой Москве и фашистские самолеты летали так низко, что бабушка видела свастику на крыльях. Во время бомбежек бабушка и ее брат Яков (дома его звали Явик) вместе с мамой, моей прабабушкой Лией Яковлевной, прятались в метро. Потом им велели собраться за полчаса, чтобы эвакуироваться в Самарканд. Их дом был прямо напротив Третьяковской галереи, в Толмачевском переулке. Когда они ушли из дома, бомба попала прямо туда. Они чудом остались живы. Все было разрушено. Они не ехали в обычном вагоне, а ехали в теплушке, целых два месяца и сильно голодали. В Самарканде мой дедушка Явик сразу пошел учиться на связиста, хотя до этого играл на скрипке. Ему было всего шестнадцать лет. На войне связисты очень нужны: они сообщают по радио военным начальникам все самое важное, для этого используется азбука Морзе, чтобы фашисты ничего не поняли, и связисты передают эту информации. Вот письмо, которое Явик (Яков Равич) написал из Курска, где он учился, прямо перед тем, как уйти на фронт ( это письмо написано 64 года тому назад).. Он воевал всего три месяца, он даже получил орден за свои заслуги. Но через три месяца он погиб, совсем молодым, защищая нашу Родину.

Курск. 14 декабря 1943 год.
Милая мамочка!!!

Дня два тому назад я писал тебе, но т. к. сегодня я не пошел на занятия, решил написать еще. Я от тебя не имею ничего и боюсь, что ты переедешь и мы не сможем списаться. О тебе очень беспокоюсь. Я ведь уехал с курсов уже почти 3 месяца тому назад. Я живу по старому. Понемногу занимаемся. Когда на фронт – не знаю. Нас хорошо одели, даже валенки дали. Живем в комнате, играет радио. В общем, не так уж и плохо. Мы попали в армию, которая находится на отдыхе. О себе пока все. Так как у меня еще много бумаги осталось, отвлекусь от обычных тем, про которые пишут в письмах. Напишу о Курске. Может, тебе будет интересно. Город полтора года находился в руках немцев, которые здесь основательно поселились. Что сказать о жителях?? Кто сумел, особенно из «молодых», те хорошо жили. Остальные жили в вечном страхе. С наступлением темноты на улицу нельзя было выйти – стреляли без всякого предупреждения. Евреям, конечно, особенно досталось. Людей собирали сотнями, сажали в грузовики и душегубки, увозили из города – обратно никто не возвращался. Выбили немцев из города еще в ту зиму. Сначала они держали за городом оборону, но потом побежали, боясь окружения. Хозяйка рассказывает, что дело доходило до того, что гитлеровцы скидывали шубы и шинели, куртки, бросали даже автоматы. Мелкие здания почти все уцелели. Но крупные здания, заводы, школы, дворец пионеров – взорваны. Сейчас в городе работает уже 2 кино, театр, трамвай, водопровод, электричество, часть предприятий, школы и т. д. Впрочем, город почти не пострадал по сравнению с такими городами, как Новороссийск, Орел и др. В Орле буквально полгорода в развалинах. Ну, пока все. Мы ведь тоже будем в Германии, тогда все припомним им. Что у тебя? Наточка? Папа? Пошли телеграмму. Я очень беспокоюсь. Целую, Явик!

Когда бабушка вернулась в Москву после окончания Войны, нашелся старый рояль Бехштейн. Оказывается, он сохранился после бомбежки и стоял в школе. На нем играла моя прабабушка Лия Яковлевна Равич. Она была пианистка и больше всего на свете любила Шопена. А Явик остался навсегда молодым!

Мой прадедушка
(это мне рассказала моя бабушка, Рената Давыдовна Равич)
написано для школьной газеты
Мой прадедушка, Давид Моисеевич Равич, сын известного румынского адвоката, родился в городе Оргееве (теперь это – Молдавия), в 1896 г. Он был очень красивый, умный и образованный человек! Учился он в Англии, кончил Манчестерский Технологический Институт, знал шесть европейских языков, много лет работал в Германии, а потом в 1930 году переехал с семьей в Москву. Он был известным инженером, участвовал в разработке синтетического каучука и пороха, был директором порохового завода в Казани, где его и арестовали в 1937 году, по 58 статье, он получил 10 лет без права переписки. Его жену, Лию Яковлевну Равич, (она – моя прабабушка), которая преподавала музыку в детском доме для детей немецких коммунистов, сразу же уволили, и она с двумя детьми осталась без работы и средств к существованию. Когда началась Великая Отечественная война, прабабушкин дом (который стоял прямо напротив Третьяковской галереи, в Большом Толмачевском переулке д. 5а, разбомбили, и она с детьми чудом осталась жива. Потом они уехали в эвакуацию, в Самарканд (теперь это Узбекистан). Мой дедушка, Яков Давидович Равич, в 17 лет пошел на фронт добровольцем, был связистом и погиб под Сталинградом. Только после войны стало известно, что мой прадедушка Давид Моисеевич Равич, жив. Оказалось, все десять лет он работал в тюремной «шарашке» Туполева, где придумали знаменитые самолеты ТУ. Похожая «шарашка» описана в романе А. И. Солженицина «В круге первом».
В 1947 году Давида Моисеевича Равича выпустили из тюрьмы, но не разрешили жить с семьей в Москве и отправили работать в Лисичанск (теперь это Украина), на химический завод. В 1949 году его арестовали снова и отправили в ссылку в Сибирь, в деревню Долгий Мост Красноярского края, где он добывал живицу: смолу пихты, из которой делают канифоль. Каждый день все годы ссылки он ходил на работу в лес пешком 10 км туда и 10 км. обратно, поэтому он вернулся в Москву здоровым через два года после смерти Сталина. А в 1956 году его реабилитировали. Моя бабушка, Рената Давыдовна Равич, тогда была в 10 классе и сама ходила в прокуратуру и хлопотала о его реабилитации, на что ушло много месяцев. А это фотография моего прадедушки в телогрейке в красноярской ссылке, он улыбается потому, что в этот день он узнал о смерти Сталина.